…ума, заявлявшего: “разум Христов в себе имам”, считавшего себя пророком и Божьим посланником (см.: Житие. С. 15, 19–20). Ещё будучи попом в нижегородском селе Лопатицы, он за обличения местных “начальников” неоднократно оказывался жестоко избитым. Доставалось ему и от прихожан, возмущённых чрезмерной, на их взгляд, строгостью пастыря. Став протопопом в Юрьевце-Повольском, Аввакум через 2 месяца был вынужден покинуть город: толпа мужиков и баб, которых он “унимал от блудни”, вооружённая “батогами” и “рычагами”, избила его до полусмерти и хотела вообще убить, но вмешался воевода и спас блюстителя нравственности (Житие. С. 33–35).

––––––––––––––––––––––––––––

* Мученики – разряд святых, прославляемых за мучительную смерть, принятую ими за христианскую веру; преподобные – разряд святых, подвиг которых заключался в монашеском подвижничестве; юродивые – разряд святых подвижников, принявших на себя облик безумия ради “поругания миру”, радикального отвержения ценностей мирской жизни и служения Христу через свидетельствование о внеположности Христова пути мирской мудрости и мирскому величию. В России с XV в. юродивые выступают как обличители неправедной
власти и глашатаи Божьей воли (Живов. С. 58, 81, 106, 110).

54

___________________________________________________________________________

  

      Выступив против реформ патриарха Никона, Аввакум навлёк на себя ещё больше испытаний. В 1653 г. он вместе с семьей был сослан в Сибирь, где жестоко притеснялся воеводой А. Пашковым. Десять лет Аввакум терпел издевательства, побои, голод, холод, пока в 1664 г. не был возвращён в Москву. Однако вскоре его опять сослали вместе с женой и детьми – в городок Мезень, на одноимённой реке, впадающей в Белое море. В 1666 г. Аввакум с двумя старшими сыновьями вновь оказался в столице и предстал перед церковным собором, после чего отправился в вечную ссылку в Пустозёрск, где его ждала “земляная тюрьма” и новые лишения. Пятнадцатилетнее заключение не сломило мятежного протопопа, и в апреле 1682 г. “за великие на царский дом хулы” он был сожжён (Житие. С. 40–65; Румянцева, 1972. С. 121–125). С этого времени “староверы” почитали его не просто святым “страдальцем за веру”, но великомучеником.

     Кстати, Аввакум усматривал законность своих притязаний на статус пророка и святого ещё и в том, что находил у себя дар чудотворения, который, согласно народным представлениям, был атрибутом святых уже во время их земного существования (официальное вероучение допускало возможность чудотворения лишь после смерти святого).

     Если верить “Житию протопопа Аввакума”, он изгонял бесов из одержимых, излечивал больных молитвой, не раз и не два избегал, казалось бы, неминуемой гибели. Кроме того, “Житие” содержит описания чудес и другого рода. Так, в Сибири воевода А. Пашков “на смех” отвёл Аввакуму для рыбной ловли место на броду, где не то что рыбы – лягушек не было. Но протопоп вознёс Богу молитву, и Господь “посрамил дурака того” – за ночь сети наполнились рыбой. Как бы то ни было, славу чудотворца Аввакум снискал, и не случайно, видимо, его духовный авторитет был очень высок не только в кругу “староверов”, но в начале конфликта из-за никоновских реформ даже у его врагов (см.: Житие. С. 19–20, 71–76; Никольский. С. 161–162).

     Если официальное вероучение различает “истинные чудеса” и “ложные, языческие, совершаемые демонами по попущению Божию” (ППБЭС. С. 2371), то народное сознание во всяком чуде видело проявление Божьей силы и воли. Неудивительно поэтому, что уже известный нам “Илья Пророк” (И. Скворцов) полагал, будто путь “к совершенному познанию Бога” лежит именно “через творение чудес” (см.: Покровский, 1972. С. 134).

55

___________________________________________________________________________

  

     Ещё одним критерием, который, среди прочих, помогал народу удостовериться, что перед ним действительно святой, пророк или Мессия, было наличие у претендента на сакральный статус учеников, сподвижников или свиты.

     Ивана Суслова – одного из первых руководителей секты “хлыстов”, самозваного Иисуса Христа – повсюду сопровождали  “Богородица” и 12 “апостолов”. Очевидно, такая свита была обязательной для хлыстовских “мессий”, поскольку 12 “апостолов” и “Богоматерь” составляла окружение и “Христа”, появившегося на Дону в 1725 г. Им был некий Агафон, казак по происхождению (Никольский. С. 279–281, 286).

     Самозваные “апостолы” входили в окружение и главы скопцов Кондратия Селиванова: Александр Шилов был “Иоанном Крестителем”, Софон Попов играл роль “Андрея Первозванного”, имелся также “Пётр Апостол” (Печерский. С. 289–290). Помимо них скопческого “Мессию” сопровождал “Иоанн Предтеча”.

     Таким образом, пышной свите, которая была атрибутом лжецарей, находится аналогия в истории религиозной самозванщины. Ещё одна аналогия обнаруживается в том, что не только претенденты на царский престол, но и самозванцы, притязающие на высший сакральный статус, доказывали свою “истинность” фактом получения массовой поддержки в народе. При этом и способы достижения популярности были в обоих случаях подобными.

     Во-первых, самозванцы религиозного толка обеспечивали себе массовую поддержку привлечением на свою сторону авторитетных лиц – уважаемых благодаря их личным заслугам, происхождению или богатству. В поисках примеров обратимся к ранней истории скопчества, которое выделилось в 70-х гг. XVIII в. из секты “хлыстов”.

     Первым проповедником оскопления стал беглый помещичий крестьянин Андрей Блохин. Из дома он ушёл в 14 лет, а в 20-летнем возрасте стал “хлыстом”. Продолжая тем не менее бродить и нищенствовать, в 1770 г. он попал в деревню Богдановку Орловского уезда, где привёл в исполнение зародившуюся у него ещё ранее идею о необходимости оскопления. Эту идею породило стремление соблюсти в полной мере одну из главнейших заповедей хлыстовской секты, а именно: “Блуда не творите”. Совершив задуманное, А. Блохин стал проповедовать “убеление” среди “хлыстов” Богдановки и соседних деревень. За короткое время ему удалось “убелить” около 60 человек.

     Успех предприятия объяснялся тем, что Блохина поддержали

56

____________________________________________________________________________

  

зажиточные крестьяне, купцы и руководители “кораблей” (хлыстовских общин) того района, где он действовал. Кроме того, идея оскопления пришлась по душе наставникам и “пророкам” из купеческих “кораблей” Орла, а также хлыстовской “Богородице” Акулине Ивановне, которая впоследствии стала одной из богинь скопческого пантеона (Никольский. С. 294–295).

     Во главе этого пантеона в конце XVIII в. стал Кондратий Селиванов, который для скопцов был не просто Мессия, но “Бог над Богами, царь над царями и пророк над пророками”. Своей славой и авторитетом Селиванов был обязан в первую очередь богатым купцам, с которыми он сошёлся во время сибирской ссылки, куда был отправлен в 1774 г. Купцы не только создавали скопческие “корабли”, где господствовал культ нового “Мессии”, но также устроили ему побег из ссылки.

     Когда К. Селиванов принял имя императора Петра III, петербургские скопцы помогли ему обосновать правомерность этого поступка – им удалось обратить в свою веру некоего Кобелева, бывшего лакея Петра III. Кобелев стал утверждать, что Селиванов – действительно свергнутый император и что он его сразу узнал, как только увидел (Никольский. С. 356).

     Таким образом, для выяснения “подлинности” религиозных самозванцев народное сознание учитывало и такой критерий, как признание их очевидцами или знакомыми (имеются в виду люди, знакомые, по мнению окружающих, с тем лицом, за кого себя выдаёт самозванец). В этом смысле К. Селиванову помогла также Акулина Ивановна. “Богородица” признала его своим сыном, будто бы рождённым от святого духа, и после этого стала зваться “императрицей Елизаветой Петровной” (Никольский. С. 360–361; Чистов. С. 181–182).

     Итак, стать “настоящим” святым, пророком или Мессией, т. е. доказать свой сакральный статус и получить в новом качестве массовое признание, было столь же непросто, как стать “истинным” претендентом на царский трон. Мы выяснили, что некоторые “правила игры” были одинаковыми для самозванцев обоих типов. Кроме того, мы обнаружили, что между монархическим и религиозным самозванчеством жёсткой грани нет – в России встречались, так сказать, двуликие самозванцы. Из этого следует, что глубинная основа обоих типов самозванчества одна и та же – сакрализация царской власти и представление о Богоизбранности “природного” монарха.

57

______________________________________________________________________________

 

II. САМОЗВАНСТВО

     Вряд ли правильно считать, что все самозванцы, действовавшие в России, были авантюристами и сознательными обманщиками, что ими двигали корысть и жажда власти.

     Взять, например, самозванство царистского толка. Нельзя сказать, что его движущей силой было одно лишь стремление к достижению житейских выгод. Вот что пишет К. В. Сивков о самозваных претендентах на трон последней трети XVIII в.: “Ни в одном случае самозванчества нельзя установить, чего именно каждый из самозванцев хотел добиться лично для себя. Видимо, никаких реальных, конкретных планов у них не было, и их личная судьба даже на ближайшее время едва ли рисовалась им в сколько-нибудь определённых очертаниях” (Сивков. С. 133).

     Можно полагать, что в большинстве случаев самозванство основывалось на искреннем, “бесхитростном” отождествлении самого себя с тем персонажем, роль которого предстояло играть.

Культурно-исторические предпосылки самозванства

     Поскольку между монархическим самозванством и самозванством религиозным жёсткая грань отсутствовала, постольку существовали общие для них культурно-исторические предпосылки.

     Первым “питательным слоем” для самозванцев обоих типов был, очевидно, процесс постепенного распада средневековой “соборной” культуры и вызревания индивидуального сознания, которое выходило из рабского подчинения коллективному мнению. Поскольку этот процесс проходил в условиях культурного конфликта “верхов” и “низов”, поскольку у трудящихся в России XVII–XVIII вв. практически не было возможностей для самореализации в сферах деятельности, не связанных с производительным трудом и торговлей, постольку генезис индивидуальности в народной среде принимал чаще всего традиционные (заданные средневековой культурой) формы.

     Человек, осознавая свою уникальность и личностную автономность, нуждался во внешнем закреплении своего открытия, и он начинал противопоставлять себя коллективу и привычному окружению. Во-первых, он мог покинуть свой дом и уйти на окраину государства, мог постричься в монахи или же просто бродить по стране, но мог и стать разбойником – мстителем за народные слёзы. Во-вторых, человек, ощутивший себя личностью, даже не покидая “родной” социальной группы, мог выделиться из неё своим образом жизни – нарушая общепринятые нормы поведения и социальные установления.

58

_____________________________________________________________________________

 

      Второй путь становления личности в среде, где господствовало средневековое мировоззрение, был сопряжён с таким феноменом, как самосакрализация. Вот что пишет М. Б. Плюханова: “Для тех, кто не пользовался европейским опытом, самоопределение личности и в XVII в. и даже позже принимало особые формы: человек, определяющийся как личность, являлся неоднозначным, не равным самому себе, выявляя в себе сакральную ипостась. Это и не могло быть иначе, поскольку для русского человека XVII в. сознание индивидуальной миссии, регламентируемой лишь чувством личной ответственности, несло в себе черты сакральности” (Плюханова, 1982. С. 184).

     Рождающаяся личность для самоутверждения могла использовать, например, традиции христианского подвижничества, переоценив их и наполнив новым смыслом. Соответственно стремление выделиться из коллектива часто проявлялось в поведении, близком к юродству. Человек не только давал обет молчания, переходил к суровому постничеству, но и менял свой внешний облик – зимой и летом ходил босым или почти нагим. Такое поведение вызывало уважение окружающих, которые именовали подобных людей “христами” (см.: Плюханова, 1982. С. 193).

     Указанное прозвище не означало, что его носитель воспринимался в качестве Мессии. Нет, оно просто закрепляло мнение, что данный член коллектива отличается от других наличием сакральных свойств, но не перестаёт быть по-прежнему всего лишь человеком. В данном случае следование традициям христианского благочестия теряло свой первоначальный смысл, оказываясь лишь средством познания и подчеркивания человеческой индивидуальности.

     Другим средством самопознания, тоже связанным с выявлением в себе сакральных черт, было притязание на статус пророка, святого или Мессии. Примером может служить самовосприятие протопопа Аввакума. По мнению исследователя, в сознании Аввакума соединялись точка зрения Бога и точка зрения человека, воля человеческая и воля Божья. Для него осознание себя как личности – “это освоение Бога внутри собственных границ”, и в результате данного процесса рождается “личность, объемлющая всю тварь и Божьи силы” (Хант. С. 78–79, 83).

     Наконец, ещё одним способом самосакрализации могло быть объявление себя “царём-избавителем”. Но поскольку восприятие “истинного” царя в народе было связано с его обожением (см.: Живов–Успенский. С. 84–85), то притязание на титул царя означало

59

___________________________________________________________________________

  

одновременно и выявление в себе мессианских черт.

     Такое притязание сразу на два титула можно усмотреть в словах арестованного в 1764 г. “Петра III” (Антона Асланбекова), который просил крестьян освободить его, повторяя: “Детки, сберегите меня, я де земной ваш Бог” (Сивков. С. 98). Сходного мнения о себе был и лжецаревич Алексей Петрович – Тимофей Труженик. В 1732 г. он возвещал тамбовским крестьянам: “Я де царь буду и Бог...” (Троицкий. С. 141).

     Итак, самозванство могло носить одновременно религиозную и царистскую окраску ещё и потому, что рождающаяся личность нуждалась в доказательствах своей неповторимости, и чем больше их находилось, тем было лучше.

     Далее, в той социокультурной почве, на которой расцвело самозванство, другим питательным слоем была массовая эсхатология. Как уже говорилось, в XVII–XVIII вв. десятки тысяч людей жили в постоянном состоянии страха и надежды – страха перед Антихристом и надежды на скорый приход искупителя. Постоянное психическое напряжение приводило к осознанию человеком индивидуальной ответственности за происходящее и толкало на поиски путей личного спасения. Для одних таким путем было самоуморение, для других – готовность пострадать за “старую веру” или бегство в раскольничий скит, для третьих – стремление покончить со злом, царящим в обществе (см.: Плюханова, 1982. С. 190–199).

     Именно стремление к борьбе с общественной несправедливостью (при наличии определённых индивидуально-психологических черт, о которых будет сказано ниже) двигало большинством самозванцев. Значит можно полагать, что это стремление было способно сыграть и роль первичного фактора самозванства, т. е. подтолкнуть человека к тому, чтобы взять новое имя, звание или сан.

     Таким образом, например, эсхатология повлияла на судьбу Ивана Михайлова (Иова Евдокимова), беглого рекрута, объявившего себя в 1762 г. “Петром II”. Он написал Екатерине II письмо, где требовал освободить крестьян от податей, угрожая тем, что “зберёт вольницу и пойдёт боем”. Следствие установило, что И. Михайлова поддержали поволжские крестьяне, среди которых были активные проповедники учения о наступлении “последних времён” (Покровский, 1982. С. 63).

     Вспомним о сибирском “Илье Пророке”, осуждённом в 1785 г. По словам Н. Н. Покровского, “драгун Омского батальона Сибирского драгунского полка Илья Семёнов сын Скворцов являл собой привычный

60

______________________________________________________________________________

 

 для средневековой Руси социальный персонаж. Он был юродивый и специализировался в опасной сфере эсхатологических пророчеств и обличений властей” (Покровский, 1972. С. 133). Скворцов осуждал рекрутчину, тяжесть телесных наказаний в армии, злоупотребления “разбойников-судей”, следственные пытки, а также ношение “немецкого платья” и брадобритие. Всё это он считал верными признаками приближения Страшного суда, который в его пророчествах приобретал явные черты социального возмездия: “Рече Илья, божий человек, отцам духовным и гражданским судьям: "Ожидайте к себе в Сибирь праведнаго, сойдёт к вам на землю сын божий, разберёт все дела ваши лукавыя"” (Покровский, 1982. С. 61).

     Третьей культурно-исторической предпосылкой самозванства обоих типов было так называемое “мифологическое сознание”. Имеются в виду своеобразные принципы восприятия и описания мира, характерные для носителей традиционной культуры – в том числе и для народных масс в России XVII–XVIII вв.

     Согласно Ю. М. Лотману и Б. А. Успенскому, окружающий мир в глазах носителей “мифологического сознания” должен казаться совсем не таким, каким он предстаёт перед нами. Во-первых, “мифологический мир” однорангов, состоит как бы из одного уровня, он не знает логической иерархии объектов и понятий. Носителю “мифологического сознания” не нужно раскладывать объекты внешнего мира по полочкам, снабжённым этикетками типа “природа”, “общество”, “экономика”, “политика”, ему не требуются абстрактные категории и методы логического анализа. Зато “мифологический мир” чрезвычайно разнообразен и многослоен в семантически-ценностном плане (с точки зрения того, насколько те или иные объекты и явления значимы, жизненно важны, какой смысл в них заложен, каким зарядом – положительным или отрицательным – они обладают).

     Другими словами, “мифологическое сознание” исходит не из абстрактной, умозрительной картины мира, а из живого, чувственного его восприятия, поскольку наблюдатель смотрит на всё сущее “невооружённым глазом”.

     Соответственно, и это во-вторых, понимание происходит без ссылки на некоторый абстрактный язык описания, без употребления операций анализа и синтеза, без формирования неких теоретических моделей наблюдаемых процессов и явлений. “Мифологическое” осмысление мира покоится на узнавании, на отождествлении видимых предметов с увиденными ранее, с теми, чьи реальные, наглядные образы хранятся в памяти. Понимание представляет собой процесс

61

_________________________________________________________________________

 

 сличения того, что перед глазами, с первопредметами, т. е. с образами предметов, которые закреплены в памяти в качестве эталонов (см.: Лотман–Успенский. С. 282–284).

     В-третьих, для носителей “мифологического сознания” характерно представление о количественной ограниченности предметов и явлений в окружающем мире. Его многообразие достигается трансформациями одного и того же множества объектов. Отсюда и стремление рассматривать совершенно различные (на наш взгляд) предметы как один и тот же. Иначе говоря, вместо логического понятия класса (множества объектов, мысленно объединённых по какому-либо признаку) фигурирует представление о многих (опять-таки на наш взгляд) предметах как различных ипостасях одного.

     При таком подходе люди с одинаковыми именами в определённых ситуациях могли восприниматься как одно и то же лицо. Равным образом “родственниками” могли оказаться люди, чьи отцы звались одинаково. В связи с этим стоит обратить внимание на то, что у многих самозванцев их настоящее имя совпадало с именем “похищенным”: Алексей Родионов – “Алексей Петрович” (1723), Пётр Чернышёв – “Пётр III” (1765), Илья Скворцов – “Илья Пророк” (1785) и др. Были самозванцы, которые отождествляли себя с конкретными историческими лицами, имевшими такое же отчество, как и у них: Иван Клеопин – “Симеон Алексеевич” (1671), Фёдор Иванов – “сын Ивана V” (1747), Пётр Чернышёв – “Пётр Фёдорович” (1765) и др. (см.: Чистов. С. 121, 132, 185; Троицкий. С. 145; Сивков. С. 106, 130; Соловьёв. Кн. 6. С. 445; Кн. 7. С. 128–129; Покровский, 1982. С. 133).

     В-четвёртых, “мифологический мир” не расчленим на признаки. Разумеется, те или иные свойства объектов закрепляются за ними в памяти и в языке, т. е. фактически признаки у этих объектов выделяются. Однако “мифологическое мышление” с помощью признака не характеризует целого (не выделяет в нём какого-то аспекта), а сливает, отождествляет признак и объект в целом. Получаются “одномерные”, “однократные” представления, которые хранятся в памяти каждое в отдельности, изолированно, и не сводятся воедино, не дают интегральной характеристики объекта.

     Попытаемся понять такой подход к действительности. Поскольку выбор того или иного признака, т. е. сосредоточение внимания на той или иной стороне объекта (явления), зависит от ситуации, то и полученное представление об объекте (явлении) тоже зависит от ситуации, при этом выработанное отношение к данному объекту

62

____________________________________________________________________________

 

 (явлению) может не отделяться от воспоминания о конкретной ситуации, которая обусловила процесс восприятия.

     Для нас, живущих в XX в., привычно абстрагирование от конкретных воспоминаний о той обстановке, в которой формировалось данное представление, помогающее нам воспринимать определённый объект (явление). Мы можем оперировать данным представлением в любой обстановке – именно потому, что оно абстрактное. Что же касается носителей “мифологического сознания”, то для них применение каждого понятия требует строго определённого контекста, оно подразумевает наличие той же самой ситуации, в какой данное представление (понятие) и вырабатывалось.

     Другими словами, абстрактное расчленение объекта на дифференцирующие признаки, столь привычное для нас, подменяется ситуативным расчленением на части – составные вещественные куски. При этом часть заменяет целое (в определённой ситуации) и объект, оставаясь внешне цельным и единым, в реальности оказывается множественным, раздробленным на ряд ипостасей. Эти ипостаси могут даже взаимно исключать друг друга, и тем не менее они будут находиться в единстве, играя роль различных трансформаций одного и того же объекта.

     Например, уже сама постановка вопроса: какое имя в паре Пётр III – Пугачёв является истинным? – для носителей “мифологического сознания” была абсурдной, некорректной, ибо вопрос актуализирует воспоминания о двух ситуациях, но подразумевает ответ лишь с точки зрения одной. Между тем обе ситуации равноценны, поэтому здесь не может быть однозначного ответа. Среди записей А. С. Пушкина имеется такая: “"Расскажи мне, – говорил я Д. Пьянову, – как Пугачёв был у тебя посажёным отцом?" – "Он для тебя Пугачёв, – отвечал мне сердито старик, – а для меня он великий государь Пётр Фёдорович"” (см.: Лотман–Успенский. С. 283–284, 299).

     В-пятых, для носителей “мифологического сознания” всякий знак аналогичен имени собственному (см.: Лотман–Успенский. С. 284, 295–300).

     С нашей точки зрения, имя собственное (к примеру, Иван, Москва, Христос) не характеризует объект ни по каким признакам, оно только обозначает объект, является его “этикеткой” или “визитной карточкой”. Да, это словесный знак, но особого рода, отличный от всех других словесных знаков типа “человек”, “силач”, “косой”, “великий”. В глазах же людей, мыслящих по законам “мифологического сознания”, любой словесный знак, любой эпитет

63

______________________________________________________________________________

 

может стать именем собственным. Характеристика объекта по частному признаку может превратиться в наименование, т. е. в характеристику объекта в качестве интегрального целого. (Кстати, именно так и возникали те фамилии, в основе которых лежат индивидуальные прозвища).

     Таким образом, один и тот же объект, обладающий различными свойствами (а значит, различными ипостасями), может получить несколько названий и тем самым раздвоúться, растроúться и т. д. В этом представлении кроется ещё одно объяснение тому, что некоторые самозванцы, начиная свою карьеру на религиозном поприще, в дальнейшем решали выдавать себя и за представителя царской фамилии, причём брали имена реально существовавших лиц.

     В-шестых, в рамках “мифологического сознания” каждому новому состоянию объекта соответствует новое имя. А поскольку каждое имя относится к определённому моменту трансформации объекта, оно имеет смысл только в строго определённой ситуации. Следовательно имена в одном и том же контексте заменять друг друга не могут. Это значит, что в результате спонтанных трансформаций происходит некое дробление, точнее, размножение объекта. Каждый продукт его трансформаций (ипостась, модификация) имеет сразу два имени – одно, так сказать, первичное, родовое, а другое – сугубо индивидуальное, отличающее вновь образованный объект от всех других модификаций-“родственников”.

     Уместно в этой связи вспомнить, кого “староверы” считали воплощением Антихриста. Сначала им оказался патриарх Никон, затем было названо имя Алексея Михайловича, наконец, Антихристом объявили Петра I. Каждый из этих государственных мужей был, таким образом, един в двух лицах и звался двумя именами. Но при этом подразумевалось, что Антихрист существует и в своей “родной”, первичной ипостаси, т. е. помимо своих земных воплощений.

     Весьма любопытно в этой связи рассмотреть учение “хлыстов”. Вероятно, слово “хлысты” является искажением слова “христы”, ибо члены секты считали своих руководителей воплощениями Иисуса Христа, себя же называли “людьми Божиими”.

     Зарождение “христовщины” связано с деятельностью Данилы Филиппова, жившего в конце XVII в. Предание гласит, что он был беглым солдатом из крестьян Юрьевского уезда и однажды с ним случилось чудо – в его “пречистую плоть” вселился Бог Саваоф. По убеждению “хлыстов”, другого бога, кроме Данилы-Саваофа, нет, но вот его сын, Христос, воплощается постоянно и может вселиться

64

____________________________________________________________________________

  

в любого из последователей Данилы. Однако чтобы это произошло, нужно было очистить плоть аскетическими подвигами и дождаться сошествия Святого Духа на радении.

     Первым “Христом” оказался Иван Суслов, который вначале возглавлял “корабль” в селе Павлово-Перевоз под Нижним Новгородом, а затем обосновался в Москве. Если верить легендам, Суслов был распят на Красной площадь, но воскрес и явился своим последователям, затем его распяли вторично, он опять воскрес и вознёсся на небо. Вторым воплощением Христа был Прокопий Лупкин, а затем “сыновей Божьих” стало целое множество – каждый руководитель крупного “корабля” или целой группы “кораблей” именовался Христом. Вот и получается, что Иисус вроде бы один, однако может воплощаться одновременно в нескольких людях (см.: Никольский. С. 279–282, 286–290).

     С точки зрения скопцов, Христос воплощается последовательно, как бы переходя из одного тела в другое по цепочке. Таким образом, сразу несколько “сыновей Божьих” существовать на земле не могут. Что же касается Богородицы, то и скопцы допускали одновременное воплощение её в нескольких лицах (см.: Никольский. С. 354; Успенский, 1982. С. 203).

     Аналогичным образом появление какого-либо самозваного царя, его арест и казнь (ссылка) никак не мешали появлению других самозванцев под тем же именем (одних только “Петров III” было около 20!). Причём их неудачный опыт никоим образом не препятствовал сохранению в народном сознании комплекса представлений о принципиально безымянном “царе-избавителе”, который берёт себе то или иное имя лишь для того, чтобы его узнали, и лишь тогда, когда собирается “объявиться”.

     Доказательством того, что “царь-избавитель”, образ которого хранило народное сознание, был по своей природе действительно безымянным, служит появление в 20–50-х гг. XVIII в. самозванцев, называвших себя просто “царями” (или “самодержцами”, “императорами”), а также “царскими братьями” и “царевичами” (см.: Чистов. С. 129–130; Алефиренко, 1958. С. 325).

     Помимо изложенных, у самозванства царистского толка были и дополнительные культурно-исторические предпосылки.

     Первая: в случае нарушения естественного (от отца к сыну) порядка престолонаследования тот, кто реально занимает царский трон, может сам восприниматься как самозванец. “Обнаружение” такого “самозванца” на троне провоцирует появление других: в

65

___________________________________________________________________________

  

народе происходит как бы конкурс самозванцев, каждый из которых претендует на свою отмеченность. Основой всего этого является убеждение, что судить о том, кто есть подлинный царь, должен прежде всего не человек, но Бог.

     Вторая: народное представление о “царских знаках”, с помощью которых Господь выделяет “природного” царя. Соответственно нет ничего удивительного, если человек, обнаружив на своём теле какие-то “знаки”, начинал считать себя Божиим избранником (см.: Успенский, 1982. С. 205–207).

Индивидуально-психологические предпосылки самозванства

     Вне всяких сомнений – чтобы стать не просто самозванцем, а играть свою роль точно и правдиво, нужно было обладать особым душевным складом и чертами характера.

     Во-первых, отличительной чертой самозванцев была склонность к фантазированию и вера в собственные фантазии. Например, Е. Пугачёву, по его же словам, с юношеских лет “отличным быть всегда хотелось”. Не имея сил противостоять этому желанию, он во время русско-турецкой войны, в 1770 г., заявил сослуживцам, что его крёстным отцом был Пётр I, от которого якобы он и получил свою саблю (Мавродин, 1988. С. 395). Таким образом, принятие Пугачёвым имени Петра III было для него уже второй попыткой реализовать
свои фантазии.

     Ещё один пример – на этот раз иллюстрирующий то, насколько сильна могла быть вера самозванца в тождественность его и персонажа, роль которого он играл. “Царевич Пётр” (Илейка Муромец), казнённый в 1607 г., даже на виселице продолжал выдавать себя за царского сына. Как сообщает Э. Геркман, самозванец перед смертью “говорил кругом стоящему народу, что он перед его царским величеством не совершил преступления, заслуживающего смертной казни, что его преступление состоит только в том, что он выдавал себя за сына Фёдора Ивановича, что он на самом деле его сын и за это убеждение готов умереть...” (Восстание И. Болотникова. С. 191; Материалы по истории СССР. С. 76).

     Таким образом, второй отличительной чертой самозванцев следует считать, очевидно, способность к самовнушению, благодаря которой достигалась “искренность” в их игре. Известно, что многие самозваные цари плакали, когда рассказывали о своих мифических злоключениях или вспоминали о детях, якобы оставленных ими в царском дворце. Например, когда Е. Пугачёву привезли портрет Павла Петровича, он заплакал, его разглядывая, и сказал: “Вот-де

66

____________________________________________________________________________

 

 я оставил ево малинькова, а ныне-де вырос какой большой, уж без двух лет двадцати; авосьлибо господь, царь небесной, свет, велит мне и видится с ним” (Чистов. С. 169).

     В-третьих, предварительным условием самозванства, насколько можно судить, было обладание сильным типом нервной системы. Всех самозванцев отличали энергичность, эмоциональность, большая сила нервных процессов и быстрота реакций. Разница была лишь в том, что одни были холериками, а другие – сангвиниками*.

     К числу главных особенностей холерического темперамента относятся неуравновешенность и чрезмерная сила реакций (Платонов. С. 149). Пример самозванца с таким темперамент

Бесплатный хостинг uCoz